­­­

ДУША — ОПЦИЯ СЮЖЕТА,
СЮЖЕТ — ВЫБОР ДЕЙСТВИЙ,
ДЕЙСТВИЕ — ГЛАВНЫЙ ГЕРОЙ,
ГЕРОЙ — ДУША СЮЖЕТА.

Усама усердно очищал свои приобретения от их бывших владельцев. Я ждал последнего четверга месяца, когда обязательства перед покупателями, согласно условиям сделки, превращаются в ничто. И очередной воздушный замок, построенный мною, превращался в выигрыш.

Основанием этого воздушного конструкта на бирже служило простое убеждение: пока злодей вселенского масштаба безнаказанно бродит по свету, никакой уверенности в будущем быть не может. Неуверенность порождает пессимизм, а тот открывает дорогу падению финансового рынка.

В сентябре 2001-го ловец душ торжествовал. Разрушая мир, он забыл о Судьбе-индейке, облачённой в „шкуру зебры“. И, наверное, взбесился бы, узнав, что на каждый его джекпот я откликался композицией с поэтическим названием, вроде «Бабочки», «Кондора» или «Железного кондора».

Моя игра шла сразу на нескольких «шахматных досках времени». Ферзь превращался в коня, слон начинал ходить как ладья. Иногда доска начинала дрожать от нетерпения. Фигуры уподоблялись спринтерам, а затем срывались с доски от каждого «дыхания рынка»… А долги таяли на глазах, и банковский минус превращался в «жирный» плюс.

И пока бесноватая акула Веры получала «моральное удовлетворение», я месяц за месяцем объезжал конька-горбунка удачи.

В 2011-м его настигло справедливое возмездие. Мне же достался «поцелуй Судьбы»:

приглашение на престижную работу в Министерство сельского хозяйства — день в день с публикацией первого сенсационного события.

Скажете, совпадение? Ну, тогда вы не читали предыдущих глав. Два совпадения — уже не случайность, три — привычка, ну, а четыре — ПРАВИЛО. Мы же с моим невольным «компаньоном» всё десятилетие его бесчинств, можно сказать, играли в четыре руки. И, признаюсь, попадали в ноты…

И тут ещё одно везение: один из моих чиновных коллег повёлся на «золотую лихорадку», начавшуюся в Москве. А потому есть повод рассказать и об этом…

Увы, окно кабинета — в некотором смысле телескоп. А самый современный из них до сих пор не заменил контакта с действительностью. Потому-то среди чиновников порой бытуют самые удивительные фантазии.

В главе «АФРИКАНСКИЙ ИЗГИБ» я походя помянул «знакомый голос» коллеги, который сообщил о необходимости поездки в Кению. Этот подарок показался мне чрезмерно щедрым. Его отказ от экзотики, царских апартаментов и гонорара, от заманчивой роли спасителя прогорающей фирмы можно было объяснить лишь… страхом ответственности, от которой он до сих пор был защищён стенами министерства. Тут-то до меня впервые дошло, что мы с ним принадлежим не к одной «человеческой породе».

И тем не менее кабинетная работа, сопряжённая с незнанием жизни за окном, порождала странные иллюзии, подобные тем, что охватывали людей во времена «золотых лихорадок». Некоторые из чиновников, оставив насиженные места, устремлялись в погоню за призраками удачи.

Так благодетель, испугавшийся поездки в Африку, прельстился какими-то «невиданными перспективами» в… Москве. И, выпросив отпуск на полтора года, исчез в этом новом «Клондайке», не подавая о себе вестей.

«Что ж, пропал, так пропал, — решили испуганные сослуживцы. — Нечего было и гоняться за миражами».

И позвонили мне…

Меня встретил стандартный фасад казённого здания. Стекло и бетон. Там, согласно народной молве, исполнялись любые желания. За ним был построен реальный социализм.

Лифт поднял на второй этаж. Переступаю порог Отдела почвенной картографии. Справа — кабинет со столом, заваленным горой бумаг. Поверх них лежит газета на русском языке (позже выяснилось, что сам обитатель кабинета этим языком не владел; год спустя сей натюрморт так и остался без малейших изменений, хотя сам труженик ежедневно посещал своё рабочее место).

За ним — комната агрометеоролога. В ней сидел высоченный, задумчивый юноша с задранными выше головы ногами. Своими мыслями он не делился ни с кем.

Далее кабинет отдела пастбищ (?). Беда в том, что, побывав почти во всех уголках страны, я их не обнаружил. Да и откуда им (пастбищам) было взяться? Ни заливных, ни высокогорных лугов в стране не существовало. Большинство ручейков (в том числе и известный Иордан) весенними разливами не страдают, а местами и вовсе пересыхают с наступлением лета.

В техническом отделе располагался водитель грузовой «Тойоты», одновременно исполнявший обязанности главы технической службы. На его столе стоял экран компьютера, но сам компьютер под столом отсутствовал. Экран скрывал его от любопытных глаз сослуживцев, когда тот погружался в объятия Морфея.

Наконец я у дверей своего склепа… простите, кабинета, где, как и обещали, исполняются любые желания. Комната-самобранка. Появляется рабочий сцены… ой, конечно, министерства, завозит шкаф, стол, кресла, компьютер. На полках аккуратно располагаются труды предшественника: карты, отчёты.

Листаю тонкие переплетённые сводки, рассматриваю схемы и рекомендации. За десять лет издано около девяти таких книжиц. Не густо…

Тут-то я и совершил свою первую ошибку. Решил показать себя стахановцем. Написал за один год ровно столько же отчётов и точно такого же объёма. Такое усердие вызвало лишь усмешку босса и вежливое замечание профсоюзного деятеля: «У нас работают не спеша». А гнев вернувшегося через полтора года коллеги выразился в короткой фразе: «Ты уйдёшь, а нам здесь ещё пахать придётся»…

Но главное, в мой первый рабочий день я не встретил начальника. Оказалось, с ним произошёл несчастный случай. Он напоролся рукой на консервный нож.

«Плохая примета, — подумалось мне. — Разве только он не решил отметить приход нового сотрудника суицидом».

Исцеление босса заняло три недели. Я же всё это время гадал: какого размера был тот самый нож? Иногда в ночных кошмарах мне снились двуручный меч или самурайская катана. Но всё кончилось благополучно.

В один из дней в дверь кабинета постучали, и на пороге появился ОН. На большом пальце правой руки был наклеен маленький пластырь. Значит, всё-таки не меч. Похоже, пострадавшая рука всё ещё не обрела былую подвижность. Иначе трудно было объяснить, почему одежда начальника не соответствовала министерскому протоколу: мятая майка, шорты для пляжного волейбола, стоптанные сандалии плохо вязались с солидным учреждением.

Тогда-то я и взмолился. Душа требовала воли и поля. Она рвалась в пампасы. Приказ последовал незамедлительно: «Машину и оборудование к подъезду. Оплату полевых издержек (завтрак, обед и ужин) разрешить!!!»

Но я-то и повесть читал, и фильм смотрел. И вот теперь оказался в роли материализовавшейся реинкарнации этого персонажа. Согласно приказу начальства и побуждениям собственной души стал инспектировать эти самые поля и огороды.

И чего там только не было! Да, в таких количествах, которые и не снились моему аватару. Моя семья напрочь забыла про овощные лавки. В них не оказалось даже жалкого подобия тех овощей и фруктов, которыми мы вместе с водителем моей персональной машины наполняли мешки для образцов.

Всякое научное исследование требует точности и последовательности. Поэтому некоторые поля и плантации пользовались особым нашим вниманием. Одни терпели. Другие безнадёжно махали руками. Мол, власть она и есть власть. Против неё не попрёшь. Пущай лакомятся, чтоб их…

Но когда мы взялись за почвы… Тут их и прорвало. Странные суеверия о неприкосновенности частной собственности взяли верх.

«Землю не трожь! — возопил один тёмный крестьянин. — Земля моя!»

Попытки объяснить, что всё это делается для его же блага, закончились очередным подношением части урожая.

«Берите и уезжайте, иначе вызову полицию», — грозно прорычал он.

Крестьянин порвал наш отчёт в клочья и попросил больше не испытывать его терпение. Конфликт между трудом и капиталом вздувался, словно пузырь на ошпаренной коже. В один из дней, не сговариваясь, владельцы полей и огородов явились в наш оплот развитого социализма. Терпеть новых изысканий они более не желали. Ибо убытки, как их ни назови, всё едино — убытки.

У подъезда министерства стояла машина, гружённая дарами полей и огородов.

  «В этом году — ПОСЛЕДНЯЯ!» — почти хором заявили они.