БОЛЬШОЙ МАЯК. 5. ЧЕМ ОПАСНЫ ЖЕНЩИНЫ ВОСТОКА 18+

Добавлено в закладки: 0

 

Дело в том, что скандальный премьер Зяма с детства страдал (а точнее, наслаждался) АПОТЕМНОФИЛИЕЙ —

сексуальным возбуждением при мыслях об ампутации частей тела, да не каких-нибудь, а самых сокровенных.

И надо же такому случиться — во время литературных чтений
в киевском ресторане татаро-монгольской кухни «Чингисхан»
господин Поценюк познакомился с обворожительной хозяйкой заведения — меценаткой Лейлой.

Правая ножка у Лейлы отсутствовала, — ходили слухи, что бесстрашная волонтёрка потеряла её,

вывозя раненых из Балалайского котла.

 

Вечер обещал быть томным, а ночь — бурной.

Конфессиональные барьеры рухнули после третьей бутылки коллекционного шампанского «Золотая Палка»,

и вскоре сладкая парочка , поднявшись в номер, уже срывала друг с друга одежды,

разметавшись на огромной металлической кровати.

И вот тут-то и наступил черёд серьёзных ролевых игр,
к которым Лейла, давно наслышавшаяся о сокровенных фантазиях именитого партнёра, оказалась отменно подготовлена.

Пока полурасслабленный мачо полировал выпитое в ресторане шампанское

«ред лейблом» средней паршивости из мини-бара,

«шемаханская царица» между делом достала из шкафа ничем не примечательный саквояж

и предложила своему литературному партнёру прочесть вслух что-нибудь этакое, дабы настроиться на игру как следует.

Весь изнемогая от предвкушения сладострастных ощущений,

Зяма с выражением продекламировал своей пассии
«Балладу о скопцах» Евгения Евтушенко:

«На берегах дремучих ленских
во власти глаз певучих женских
от приключений деревенских
подприустав в конце концов,
амура баловень везучий,
я изучил на всякий случай
терминологию скопцов.

Когда от вашего хозяйства
отхватят вам лишь только яйца,
то это, как ни убивайся,
всего лишь малая печать.
Засим имеется большая,
когда, ничем вам не мешая,
и плоть, и душу воскрешая,
в штанах простор и благодать.

Итак, начну свою балладку.
Скажу вначале для порядку,
что жил один лентяй — Самсон.
В мышленье — общая отсталость,
в работе — полная усталость,
но кое-что в штанах болталось,
и этим был доволен он.

Диапазон его был мощен.
Любил он средних, толстых, тощих.
Любил в хлевах, канавах, рощах,
в соломе, сене, тракторах.
Срывался сев, срывалась дойка.
Рыдала Лизка, выла Зойка,
а наш Самсон бессонный бойко
работал, словно маслобойка,
на спиртоводочных парах.

Но рядом с нищим тем колхозом
сверхисторическим курьёзом
трудились впрок трудом тверёзым
единоличники-скопцы.
Сплошные старческие рожи,
они нуждались не в одёже,
а в перспективной молодёжи,
из коей вырастут надёжи —
за дело правое борцы.

И пропищал скопец верховный:
«Забудь, Самсон, свой мир греховный,
наш мир безгрешный возлюбя.
Я эту штучку враз оттяпну,
и столько времени внезапно
свободным станет у тебя.

Дадим тебе, мой друг болезный,
избу под крышею железной,
коня, коров, курей, крольчих
и тыщу новыми — довольно?
Лишь эту малость я безбольно
стерильным ножичком чик-чик!»

Самсон ума ещё не пропил.
Был у него знакомый опер,
И, как советский человек,
Самсон к нему: «Товарищ орган,
я сектой вражеской издёрган,
разоблачить их надо всех!»

Встал опер, свой наган сжимая:
«Что доказать скопцы желают?
Что плох устройством белый свет?
А может, — мысль пришла тревожно, —
что жить без органов возможно?»
И был суров его ответ:
«У нас, в Стране Советской, — НЕТ!»

…В избе, укрытой тёмным бором,
скопцы, сойдясь на тайный форум,
колоратурно пели хором:
«А ну для блага всей страны
Покажь, что видеть все должны»,
И наш доносчик простодушный
при чьей-то помощи радушной
сымал торжественно штаны.

И повели Самсона нежно
под хор, поющий безмятежно,
туда, где в ладане густом
стоял нестрашный скромный стульчик,
простым-простой, без всяких штучек
и без сидения притом
(оставим это на потом).

И появился старикашка,
усохший, будто бы какашка,
Самсону выдав полстакашка,
он прогнусил: «Гордись, родной!»,
а сам — на пол брусок точильный
и ну точить свой нож стерильный
с такой улыбочкой умильной,
как будто детский врач зубной.

Самсон решил, момент почуя:
«Когда шагнёт ко мне, вскочу я
И врежу, сколько хватит сил!» —
но кто-то, вкрадчивей китайца,
Из западни под стулом взялся,
Как мести дух, и с криком «Кайся!»
вдруг отхватил ему и яйца
и главный палец отхватил.

И наш Самсон, как полусонный,
рукой нащупал, потрясённый,
там, где когда-то было то,
чем он, как орденом, гордился,
и чем так творчески трудился,
сплошное ровное пятно.

И возопил Самсон ужасно,
но было всё теперь напрасно.
На нём лежала безучастно
печать большая — знак судьбы,
и по плечу его похлопал
разоблачивший секту опер:
«Без жертв, товарищ, нет борьбы!».

Так справедливость, как Далила,
Самсону яйца удалила.
Балладка вас не утомила?
Наш путь и вправду был далёк.
Вы одолели строчек мили,
но, чтоб ухабы этих строк
здесь никого не оскорбили,
скажите — вас не оскопили,
да так, что вам и невдомёк?»

— Представляешь, Лейла, — просветил слушательницу начитанный Зяма, — поэт написал эту вещицу в 1967 году,

а опубликовали её аж через 21 год, в 1988-ом!

 

— А могли вообще расстрелять, — проворковала обольстительница. — Вот я тебе, мой дорогой, дарю классику,

неподвластную нынешней эпохе — отрывок из «Тысячи и одной ночи»:

«…И она крикнула невольницам и велела им связать мне ноги веревкой,

а затем сказала им: «Сядьте на него верхом!», и они это сделали.

И тогда она ушла и вернулась с медной сковородкой,

которую подвесила над жаровней с огнём и налила туда масла и поджарила в нём серу

(а я был без чувств), и потом она подошла ко мне, распустила на мне одежду и перевязала мои срамные части веревкой

и, схватив её, подала её двум невольницам и сказала: «Тяните за верёвку!»

И они потянули, а я потерял сознание, и от сильной боли я оказался в другом, нездешнем мире,

а она пришла с железной бритвой и оскопила меня, так что я стал точно женщина.

И затем она прижгла место отреза и натёрла его порошком (а я всё был без памяти),

а когда я пришёл в себя, кровь уже остановилась.»

 

— Итак, продолжим наши игры, мой отважный заяц? Не бойся — никаких бритв и ножей не будет!

Как мы с тобой договорились в ресторане, сегодня поиграем в перкутанную (то бишь бескровную) кастрацию!

 

Перед Зямой, испытывающим в нижней части живота усиливающееся сладкое томление,

нарастающее при поглаживании округлой культи Лейлы, восточная дива разложила на одеяле ветеринарный набор.

По словам дочери крымских гор, этими грозными приспособлениями до этого успешно пользовался её дядя Мустафа,

разводивший барашков на южнобережных таврических склонах.

 

— Да, да, моя госпожа, делай скорее это со мной! —
с придыханием повторял герой-любовник.

Не теряя темпа, партнёрша с помощью наручников из
секс-шопа пристегнула конечности тяжело дышавшего
экспериментатора к монументальному ложу и приступила
к основной процедуре.

— Достаточно маленького колечка, милый! — с этими словами экзекуторша надела жёсткое резиновое кольцо
на четыре тонких клыка хищно сверкающего хромом эластратора.

Всё глубже входя в образ подопытного кролика,
Зяма наблюдал, как после сжатия ручек прибора
колечко сначала превратилось в большой резиновый квадрат,
а затем восстановило статус-кво,
при этом плотно обхватив тестикулы героя у их основания.

— Через восемнадцать часов, если не снять колечко,
твои орешки, лишённые кровоснабжения, будут мертвы, —
от этих слов разгорячённой Лейлы могучий зебб плейбоя,
и до того весьма кровоснабжённый, стал словно каменный.

— Я освобожу твои ядра через час, а пока выпей тонизирующий эликсир, —
пора заняться любовью… — вкрадчиво прошептала змея-искусительница.

…В стакане, как оказалось, находилось сильное снотворное,
отключившее доверчивого искателя приключений ровно на сутки…

 

— Выпил проявитель, — выпей и закрепитель, — всякое начатое дело надо доводить до конца, —

вспомнил старую поговорку профессор Эсмарх Моисеевич Проктовложенский, бывалый хирург знаменитой Феофании,

накладывая аккуратный шов на то место, где ещё недавно у привезённого по «скорой» пострадавшего

красовались внушительные семенники, пришедшие в полную негодность ввиду неправильной эксплуатации.

 

А за окном, в углу больничного двора, ленивый кот Пинцет
нехотя доедал слегка попахивающий фиолетовый обрезок,

заботливо подброшенный ему санитаркой бабой Клавой.

ЧИТАТЬ ШЕСТУЮ ГЛАВУ