«ИЛЛЮЗИИ» МИХАИЛА БРУКА. ТЯНЬ-ШАНЬ. АЛЫЕ МАКИ ИССЫК-КУЛЯ

­      В летние, жаркие дни воздух над Иссык-Кулем наполнял густой сладковато-травянистый аромат. Расцветал легальный опийный мак. Вся котловина озера в это время переходила на военное положение. Посты, шлагбаумы, тщательный досмотр машин и людей… Мышь не проскочит… Но вечерний горно-долинный бриз часто приносил и иные запахи: прелого сена, старой листвы и чего-то землистого, горьковатого, дурманящего с резкими нотками аммиака…
      Где-то в схоронах и землянках сушили похищенный опий-сырец. Кто знает, не этот ли «букет» ароматов виноват в том, что некоторые события того лета до сих пор кажутся мне похожими на сон. Быть может что-то произошло и взаправду, а возможно и привиделось в легком забытьи, которое я так ждал с приходом темноты, когда лунные голубовато-синие тени начинали медленно двигаться у входа в мою палатку.
     После описанных ранее событий меня переселили на лесистый склон гор. Полное одиночество усиливало желание увидеть кого-нибудь рядом… Но этот «кто-нибудь» всегда обретал слепяще сходство с той, чьё появление могло быть объяснено лишь Чудом или свойствами местного воздуха, насыщенного миазмами, исходившими из помянутых тайных кладовых опиума-сырца.
     Наступало время вечернего чая. Ритуал, который я перенял у местного чабана. Он и снабдил меня грубыми плитками этого напитка, мало напоминавшего вкусом то, что употребляет цивилизованный человек в то же время суток.
    Правда, заваренные в котелке листья, выращенные на склонах Гималаев и острове Цейлон не порождали и иллюзий, посещавших меня в той горной глуши, после дегустации местного варева, приправленного солью и бараньим жиром. Не способствовали сложению катернов, читаемых тяньшанским елям:

Нежный, сладостный яд ярко-красных цветов,
Дым, расслабивший тело, прокравшийся в душу.
Источаемый млеком, незрелых плодов
Что тягуч, словно мед… от него сон воздушен.

Шелковистый венец четырех лепестков,
Обещающий светлую, томную дрёму,
Где надежды порхают, как рой светляков…
Все мечты в ней реальность, доступны любому.

Исчезают заботы, чувств смирен ураган,
Свой приют здесь нашел утомившийся странник,
Алый мак дарит путнику сладкий дурман,
Бывший нищий изгой, стал, вдруг, бога избранник.

     Не берусь оценивать свои стихи сам, но мощные деревья всегда одобрительно кивали и шумели, пока я пытался перекричать рокот горной речки, протекавшей под склоном.
     А вот дальше… после двух-трех стаканов крепкой заварки, и начиналась та самая чертовщина. Остатки «чая» выплескивались в костер, который с отвращением отрыгивал сырое мессиво, издавая очень странные звуки: «Шель-Шель-Шель!»
     Котелок, упавший на булыжники, окружавшие костровище, издавал звонкие Ми-Ми-Ми. При правильной последовательности действий рождалось имя… Мишель…
     Ну, а затем невесть откуда слышались аккорды и слова той самой песни:

I need to, I need to, I need to,

I need to make you see,

Oh, what you mean to me

Until I do I’m hoping you will

Know what I mean

I love you.

      События у потухающего костра явно выходили за рамки «сферы чистого разума» и Иммануил Кант нам здесь не помощник… в отличие от соседа-чабана.
     Правда, и мистика имеет свои границы. Потому появление по ту сторону тлевших углей мужественного горца с камузом (киргизской лютней) и красавиц, расположившихся на коврах , в тени деревьев, не удавалось свалить даже на чабана.
     Их исполнение баллады, в которой постоянно звучало моё имя и внезапные среди ущелий слова «I need to make you see … I love you» нельзя было списать только воздействие опиума-сырца.
     Конечно, можно было предположить, что в Небесных горах поселился волшебник и тайно испытывает здесь силу своей магии…Только он и был способен породить иллюзию теплых, до боли знакомых, нежных рук? Знакомый шёпот: «Мой Мишель, мой, мой, мой… Мир акварелей альпийских лугов, «молочных» рек, обломков льда, скал… Черный во тьме лес и «черничное» небо. И обрушить на вас звездный дождь, превращающийся у самой земли в снежные хлопья величиной с ладонь и толщиной в одну снежинку…