«ИСПЫТАНИЯ МИХАИЛА БРУКА». УРОКИ АНГЛИЙСКОГО

     Первое — продолжить занятия английским языком.
     Второе — лошади! О них подробнее — наберитесь терпения — чуть позже. Мне хотелось научиться верховой езде, почувствовать себя лихим ковбоем или кем-то в этом роде. И это в двадцать шесть лет!
    Автомобиль стоил непомерно дорого, водительских прав не было, да и приобрести машину в те времена было почти невозможно. А конь — вот он, на манеже Московского ипподрома. А вместе с ним — сверстники, сверстницы и просто удивительные молодые особы, которые по каким-то непостижимым причинам ещё не желали расставаться с беззаботным возрастом.

    С английским языком всё случилось несколько раньше — ещё до появления компьютера, этого великого заменителя памяти, а порой и человеческого мышления, в наших домах. Последняя попытка овладеть языком Шекспира и Байрона напоминала прыжок в омут, совершённый человеком, который прекрасно понимал глубину воды, но совершенно не умел плавать.

Наступали новые времена…

     Знающая английский язык дама, взявшаяся за моё образование, увлекалась произведениями Генри Миллера и Дэвида Лоуренса. Сегодня их имена знакомы далеко не каждому. Их романы, некогда окружённые ореолом запретности и скандальной славы, давно растворились в бескрайнем море цифровых изображений. Переведённые на язык фотографий, видео и бесконечных сетевых откровений, они потеряли значительную часть своей прежней взрывной силы.
    Тогда же всё было иначе. Чтение «Тропика Рака», «Тропика Козерога», «Любовника леди Чаттерлей», прогулки по бульвару Клиши, встречи с «Чёрной весной» требовали не только знания английской грамматики. Они требовали воображения.
    Present Perfect и Past Continuous выглядели рядом с ними несколько беспомощно. Но повторяю: всё это осталось в прошлом. Прогресс, превративший многие тайны человеческого воображения в общедоступную иллюстрацию, позволил современному человеку увидеть и услышать то, что раньше приходилось представлять.
    Поэтому я не стану подробно описывать своё смущение, почти растерянность, охватившие меня при первой встрече с ароматами Poison, Hypnotic Poison, Narciso и Opium (женщины поймут) — прямо на уроке английского языка.
    В той атмосфере, казалось, не содержалось ни грамма кислорода. Сделать вдох и остаться невозмутимым было практически невозможно.

(ОБЪЯСНЯТЬ БЕСПОЛЕЗНО. К ТАКИМ ЦИКЛОПРОПАНАМ СЕГОДНЯ ВСЕ ПРИВЫКЛИ.)

    Тогда же незнакомые названия обладали почти магической силой. Слова, соединяясь с таинственными феромонами и прочими неведомыми составляющими женского очарования, отзывались бешеным ритмом сердца и каким-то внутренним фейерверком, готовым вырваться наружу…

(В ТОМ СМЫСЛЕ, ЧТО ПРОИЗНОШЕНИЮ МЕШАЛА ОБЫКНОВЕННАЯ ИКОТА.)

    Увы, воспитание не позволяло мне даже бросить взгляд в сторону чтицы. Но её распущенные волосы, время от времени касавшиеся моей руки, действовали словно оголённый провод. Достаточно было случайного прикосновения, чтобы внутренний механизм самообладания давал короткое замыкание.
    Колебания ученика, очевидно, передались и преподавательнице. В её глазах всё чаще появлялось беспокойство: «Не школьник ведь, чай! Вторую главу заканчиваю… До конца романа-то читать?»
Действа, разворачивавшиеся на страницах книг, шли своим неумолимым ходом, с той выразительностью и настойчивостью, которую умели придавать им знаменитые прозаики.
   Многие аллегории и метафоры, разумеется, ускользали от моего понимания. Состояние внутреннего ступора и скромный словарный запас не обладали сверхпроводимостью опыта — они не могли мгновенно перенести меня туда, где уже давно находилось воображение автора.
   Впрочем, то, что не воспринималось разумом, иногда находило другие пути к сознанию. Противная сторона — то есть терпеливый преподаватель — пыталась подобрать более доступные тропинки.

«Дэ-э-э… дэ-э-э… — с отчаянной надеждой произносила она. — Да, да! Язык… язык к нёбу! А теперь сюда… сюда! Mouth — рот, а не мышь. Ну поймите же наконец! Какой же вы бестолковый ученик!»

    Нежные, тонкие пальцы её рук, сведённые профессиональным усердием, безупречно ухоженные ноготки, мерцавшие в полумраке лаком, словно дирижировали невидимым оркестром. Они требовали от моего непослушного языка точности, дисциплины и послушания — чтобы наконец извлечь правильное звучание столь загадочных для меня английских дифтонгов.
    Но то были уроки. Совсем иные интонации звучали в телефонной трубке моего соседа, который когда-то и свёл нас.

   «Он (то есть я) только и делает, что занимается английским, — жаловалась она. — «Тропик Рака», даже «Чёрная весна»… И всё без толку! Читает, как букварь: «Мама мыла раму». Тьфу! Ты обещал — офицер, аспирант… А это какой-то настоящий школьник».
   «Миша, — с укоризной говорил сосед, — разве можно так обижать женщину?»
   «Училка, — парировал я. — У меня училкофобия ещё со школы».
   Увещевания соседа наконец заставили меня преодолеть многолетнюю «аллергию». Я пригласил её в зал Института имени Гнесиных.
   С моей стороны это был шаг почти героический. Пришлось выдержать произведения Альфреда Шнитке, хотя по моему тогдашнему убеждению музыка давно закончилась где-то в XVIII веке.
    Но, в конце концов, не в музыке было дело. Главное происходило вокруг. В этом публичном пространстве моя преподавательница с нескрываемым удовольствием представляла меня своим знакомым — учеником.
    Они окидывали меня быстрым, профессиональным взглядом, оценивали фигуру, манеры и, кажется, находили выбор вполне достойным.
    Самолюбие женщины получало необходимую компенсацию. Мы достигли своеобразного компромисса.Вскоре она уехала в Англию.

    Английский язык я так и не выучил.