ШАПИТО МИХАИЛА БРУКА. ЖИЗНЬ ГЛАДИАТОРА

СУДЬБА смеётся над ОТКРОВЕНИЯМИ.
ОТКРОВЕНИЯ становятся СКАЗКОЙ.
СКАЗКА рождается из ВОСПОМИНАНИЙ.
ВОСПОМИНАНИЯ — ОПРАВДАНИЕ ПРОЖИТОГО.

ОФИЦЕР И АСПИРАНТ

    Как можно серьёзно говорить о Науке, когда за плечами армия, фройляйн Мефисто, освобождение городка Броды, Васюгань и «чёртова метка», вернувшая моего покровителя-профессора в реальный мир?
Он-то и встретил меня на пороге бывшей богадельни, переименованной в Институт географии…

— Из-за Вас здесь начались нешуточные баталии, — заметил он. — Директор и его заместитель вот уже третьи сутки не покидают кабинет. Спорят до хрипоты.

— Не могут поделить между собой аспиранта? — поинтересовался я.

— Они не делят, — уточнил он. — Они ищут повод от Вас отделаться. Но аспирантская ставка оказалась «горящей»: её срок истекает через месяц.

— История с «чемоданом без ручки» повторяется, — ляпнул я, не подумав… и попал в цель.

    Вдруг двери кабинета распахнулись, и из них вышел мой новый руководитель. Выяснилось: директор всё-таки главнее.

    Но сначала немного о бывшей богадельне. Теперь её, то есть Институт географии, возглавлял не известный персонаж Ильфа и Петрова, сладкоречивый Альхен, а настоящий академик. Сменился и состав учреждения. Исчезли писклявые старушки. Их заменили потерявшие от самоуважения берега научные сотрудники.
    Эти интеллигенты не выносили порядка — ни в одежде, ни в мыслях. А чёткие приказы и Уставы не предполагают толкований. Я же вознамерился найти «золотую середину». Тот компромисс, который, как сразу же выяснилось, не устраивал ни меня, ни их.
    Консерватизм, изгнанный из мировоззрения сотрудников института, благополучно перекочевал в сферу быта. Быта, неприспособленного к суровой правде жизни. К прямому выражению чувств и мыслей…
Офицер запаса, не оставивший былых привычек, не вписывался в мир науки ни словом, ни делом. Корпорация мыслителей единодушно демонстрировала равнодушие ко всему живому и мёртвому. О прошлом слышать не желала. В будущем сомневалась. Тем для общения со мной не находила. Невинные вопросы и шутливые замечания о нестроевом виде вызывали на их лицах ужас. В ответ слышался протест, сквозила ненависть. Здесь, мол, не казарма.
    Между собой они обменивались полусловами, полунамёками, полувзглядами и короткими вздохами. При встречах со мной превращались в каменные изваяния. Хлыст, выглядывавший из-за голенища сапога, рассказы об утреннем променаде на манеже ипподрома оскорбляли их взор и слух. Страдания становились тем сильнее, чем сильнее ароматы конюшни насыщали воздух храма науки. А армейская гимнастёрка впитывала их словно губка. И, как результат, — приступы астмы, аллергии, сопровождаемые лютой ненавистью. А возможно, и завистью…
    Научный руководитель, живой классик, испускал стон, услышав шаркающую кавалеристскую походку «ученика». Сотрудники института разбегались по своим норам, страшась возникшего фантома милитаризма. И все единодушно считали моё появление расплатой за безоблачное дотоле существование.
    Диссертация давалась нелегко. Факты брыкались, мысли скакали то рысью, то галопом, совершали немыслимые пируэты, вольты, пиаффе. Слова не складывались в предложения. А сравнения с писателем Куприным и художником Тулуз-Лотреком — я, как и они, умел выбирать места для творчества — наносили незаживающие раны самолюбию.
    Понятно, несправедливые упрёки вызывали возмущение. Ведь известно: конюшня — не бордель. В стойлах, денниках царят чистота и порядок. А в помянутых заведениях, как и на учёных советах, — скандалы, шум, непристойные выражения, злоба и гнусные заговоры… Что ж в них общего?
     Для человека, не понаслышке знакомого и с теми и с другими — уточняю: с конюшнями и учёными советами, — подобные намёки и обвинения звучали особенно обидно. Но что поделаешь? Кличка «Тулуз-Лотрек» стала известна в научных кругах. И все научные сотрудники состроили гримасы, показывая, какое отвращение вызывают потуги вашего рассказчика достичь сияющих вершин чистого разума. Блудный сын, так и не нашедший свой путь в храм науки, не павший на колени, не ощутивший раскаяния, не мог рассчитывать на понимание.
     Если кому-то довелось побывать на корриде, знайте: участь быка не идёт ни в какое сравнение с расправой, выпадавшей на мою долю во время представлений моего детища — ещё задолго до защиты диссертации.

… ИЛИ ПРОСТО НАУКА

    Руководитель, заместитель директора, при первой же встрече посмотрел на меня опытным взглядом. И сделал вывод: «Хоть и бывший офицер, но пройдоха. Львовский университет? Ха-ха-ха! А его „трояки“ будем считать — „запізніла помста західних націоналістів“!»
   Дальше начались неприятности. Меня отправили в чернозёмные степи Луганской области. Беднота и неприглядность. Редкие лесополосы и могила бывшего лесничего, убитого разбойниками из-за овчинного тулупа. Один посреди степи. Солнце палит. Температура в балках доходит до 40–45 градусов. Суховей.
    «Так, — решил я, — навар жидкий. Здесь не о чем писать, если… Если не закрыть глаза и не ощутить себя в райских кущах. Представить, будто ты попал в сады Эдема… Нет-нет, гурии отменяются. Это диссертация, а не пособие для террориста-смертника. Но ведь не поверят. Решат, что издеваюсь. Пусть всё будет как есть!»
И полевой дневник стал наполняться странными значками, корявыми записями и рисунками — первыми признаками солнечного удара, в мозгах, не остывших от чудес Волыни и Галичины, Васюганских топей, прочитанных впопыхах книг Василия Докучаева.
    Эти бессвязные отрывки насторожили научного руководителя. Что-то подсказывало ему: перед ним сидит прохиндей, пытающийся набить себе цену. Хотя и вариант психа не исключался. 
    В среде «интеллектуалов» того времени язык, образы, обращения к мнениям неспециалистов, вроде Ницше, экспрессионистов, даже намёк на построение собственной гипотезы категорически не поощрялись. Потому легко было понять его растерянность при чтении одного из моих пассажей:
    «В книге Василия Докучаева, вышедшей в свет через шесть лет после „Рождения трагедии“ Ницше, читателю представлена новая версия всемирного закона борьбы двух начал. Не в приложении к древним, давно минувшим временам, а раскрывающая печальные последствия освоения Юга России. Предметы разные, суть одна. Слова немецкого мыслителя ни единой буквой не противоречили выводам российского естествоиспытателя. Когда я пишу о Докучаеве, величаю его „героем“, „спасителем“, на бумагу просится иное слово: „мессия“…»
     На дворе стоял 1975 год. Только что прошёл какой-то съезд КПСС. Мнение о Ницше как о проповеднике нацизма не изменялось с 1930-х годов. Его труды были изъяты из библиотек… Глаза пожилого учёного старались вылезти из орбит и переместиться в область лба. А пересохший от волнения язык прошептал:
    «Вы соображаете, что написали? Такое начало — это не только ваш конец. За него весь институт отправят по этапу. Лучше бы вы оставались там, откуда приехали».
    «На Васюганских болотах», — мечтательно улыбнулся я.
    «Вот-вот, именно там, — согласился он. — И не ходите больше ко мне так часто».
    «Введение» переписать! Оно должно вселять в людей оптимизм. Иначе учёной степени, а возможно, и свободы вам не видать».
    «По крайней мере, всё чётко и ясно. Перепишем, как надо», — согласился я.

    И переписал:
   «Вера и оптимизм победили отжившие свой век убеждения в печальной участи человечества. Мои исследования проходили среди райских пейзажей. Уже не одно, а множество деревьев росло на террасах и водоразделах Северского Донца. Дубы и ясени с пышными кронами окружали ровные квадраты полей. Высокие колосья щекотали животы лошадей. Подчинённые воле объездчиков, животные не смели передвигаться ни галопом, ни рысью среди вызревающих хлебов, а лишь осторожно ступали шагом, выискивая свободные пространства между растениями.
    На фоне непривычного для здешних мест буйства зелени выделялась лесная полоса, заложенная лет сто назад. Под ней хранились самые богатые и мощные чернозёмы лесничества. Их перегнойный слой вдвое превышал мощность других почв округи. И это удалось там, где раньше находился совершенно голый кряж бурьянной степи, отданный на волю ветрам, зною и засухе».
     Прочитав сей панегирик, научный руководитель крякнул и заёрзал на стуле. «Всё-таки прохиндей», — говорили его глаза.

И заключил:

  «Доложите ваши взгляды на малом учёном совете. Меня там не будет. Меня там не любят. Но вы держитесь. Бить будут крепко».
  «Бить? Эти интеллигенты? Да они и минуты против меня не выстоят!» — самоуверенно решил я.
  Усилия к подготовке доклада были приложены титанические. Мой друг-сокурсник, недоучившийся студент Строгановского училища, ну тот, «Эверест эволюции», Александр Иванович, набросал несколько акварелей по теме диссертации, отразив на них весь накал борьбы человечества и природы. Сегодня бы от его полотен Грета Тунберг сдохла от зависти. Но в ту пору она даже не значилась в планах своих родителей. Таблицы, графики с железной логикой подкрепляли мои мысли и гипотезы. Но как же обойтись без контрастов? С них и начал:
    «В наше практичное время действие — всё. Гипотезы, теории не в чести. Процесс мышления проклят, а заставить человека думать — одно из самых жесточайших наказаний, — начал я. — Наверное, поэтому двадцатый век так обилен политическими, экономическими и прочими кризисами. Рыночная дурость, полная безнаказанность за принимаемые решения не раз приводили к крушению государств, ещё недавно слывших супердержавами. Бездумное следование экономическим штампам, погоня за прибылью, аферы и… финансовые рынки „совершенно свободного мира“, мира, где никто никому, вроде бы, не мешает искать новые пути развития и обогащения, — всё это охватывает хаос.
    В то самое время… Всё острее и острее ощущаются симптомы нового, продовольственного кризиса.
Нехватка продуктов питания и… высокие технологии — удивительное сочетание! Что может быть более противоестественным, чем сотни миллионов голодных людей (посмотрите последний отчёт ФАО — ЮНЕСКО) в век „прогресса“…
    А заодно припомните: были ли когда-нибудь услышаны все те, кто провозглашал новую эру, мораль, теорию, указывал путь к спасению? Или их пришествие становилось поводом для появления очередных дат календаря, рождения неистовых фанатиков, искажающих до абсурда смысл высказанных истин, да и просто оставалось незамеченным? Поэтому постарайтесь оценить простоту, изящность и пользу идей моего предшественника, Василия Докучаева…»

    «Простите, — вмешался глава комиссии, — вы уже полтора часа несёте здесь чёрт знает что! А на выступление отпущено не более двадцати минут. Женщине рядом со мной уже два раза становилось дурно, но вы не обратили на это никакого внимания. И уж сделайте одолжение: прервитесь и дайте нам возможность вызвать скорую помощь!»
    «А как же таблицы, графики, эти акварели?» — возмутился я.
    «Какая халтура! — огрызнулся он. — Всё бездоказательно и возмутительно! А эта мазня, — и он указал на труды моего друга, — издевательство над наукой!»
    «Что ж, обидеть художника легко… — пожал плечами я. — Ван Гог тоже долгое время был не в чести».
   Собрал свой демонстрационный материал и покинул зал…

    И только Галилей, Джордано Бруно да Василий Докучаев грустно смотрели мне вслед со своих портретов…

НАУКА И ЕЁ ПОСЛЕДСТВИЯ

    Уф! Хватит! Эту невоздержанную особу привели в чувства простым нашатырём. Я же поплёлся к своему боссу с жалобами. Наверное, тогда мне удалось повторить слова товарища Саакова из фильма «Кавказская пленница»: «Слушай, обидно, клянусь, обидно, ну! Ничего не сделал, да? Только вошёл!»
   — Да, — согласился босс, усмехнувшись, — и полтора часа истязал аудиторию. Ладно, бывает. Начинай готовиться к выезду в поле.
    И, чтобы как-то утешить, выписал из академического гаража «советский джип» УАЗ-69. Остальным полевикам достались трясучие грузовики ГАЗ прошлых десятилетий.
    Когда мой транспорт остановился у входа в институт, некоторым сотрудникам института пришла в голову здравая мысль: «Иногда стоит подумать, прежде чем обижать кого бы то ни было». УАЗ-69 в те времена считался элитной машиной. Машиной «комсостава».
    Оставалось набрать экспедиционный отряд. Географический факультет распахнул передо мной свои объятия. Холостому аспиранту сразу предложили двух очень милых студенток. Девушки проявили горячий, нескрываемый интерес к теме диссертации, хотя только перешли на третий курс.
    Уже при второй встрече, где обсуждали разные мелочи, меня называли просто Мишей. А теплота общения и понимающие взгляды навевали мысль о сказочном лете, в конце которого «героя» ожидают незабываемые перемены и в жизни личной.
   Тогда на экраны впервые вышел фильм «Подвиги Геракла». Он мне показался смешным. Посмотрел бы я на того культуриста, кабы ему пришлось бороться не с Немейским львом, Лернейской гидрой или Медузой Горгоной, а с теми соблазнами, которые предвещал полевой сезон…
   Рядом с лесничеством протекала холоднющая речка Деркул. Даже летом вода в ней не превышала 16 градусов. Палящее солнце долго не могло согреть человека, окунувшегося в её воды. Но изнуряющий зной буквально загонял людей в полымя, откуда и крепкие мужики выскакивали, как ошпаренные.
   Воображение быстро обрисовало иной вариант: сначала девушки беспечно ныряют в воду, затем с воплями выскакивают из неё… и мне приходится делать то, что даже солнцу не по зубам: пытаться их отогреть.
   Растирание рук и ног, описанное ранее и опробованное на девушке Гармонии, здесь бы точно не помогло. С высоты жизненного опыта я понимал: массаж должен охватывать максимальную поверхность замёрзшего тела. А затем следовало употребить и спецсредства для внутреннего разогрева. Этим свойством обладали вино и водка.
   Жаль, что после столь захватывающих грёз и фантазий в ушах вдруг надрывно начинал звучать марш Мендельсона. К чему бы это?
   Мой опыт совмещения науки с высокими идеалами гуманизма вряд ли можно было считать удачным. Достаточно вспомнить недавнее выступление на учёном совете. В новом же сочетании — согревающий массаж и крепкие напитки — над неведомым будущим и подавно сгущалась непроглядная тьма.
   Агностика не была мне чужда. Я не отрицал, но и не очень-то верил в целительное действие матримониальных процедур. К сожалению, представления и стиль, порождённые в своё время всё той же Гармонией, определили вкус, требования и диктовали правила поведения в подобных ситуациях.
   Власть той девушки, из-за которой полез в безнадёжную драку, перед которой боялся выказать свои чувства и от которой получил лишь единственное признание — «Этот Новый год был самым лучшим в моей жизни», — ещё была сильна надо мной.
   Потому-то и отказал размечтавшимся девицам родного факультета:

  — Экспедиции не будет! Всё уже сделал сам!

ТЕАТР СМЕРТИ.

     В ту пору мне многое приходилось делать самому. В полном одиночестве. Предстояла ещё официальная часть, именуемая ЗАЩИТОЙ. Но, как назло, перегруженный зарубежными поездками директор так и не изловчился поставить свою подпись под окончательным списком «синклита мудрецов». И таковой пришлось искать на стороне. Чужаки редко вызывают радость в научных сообществах. Ну а если приблудный аспирант — плоть от плоти твоего врага-ненавистника… то его ЗАЩИТУ иначе как ЖЕРТВЕННЫМ БОЕМ или ТЕАТРОМ СМЕРТИ и назвать нельзя.
    Для начала, смеху ради, назначили дату: ПЕРВОЕ АПРЕЛЯ! В учёном совете люди сидели серьёзные… Их чувству юмора позавидовал бы сам маркиз де Сад. 
    Шеф, узнав о дате, принёс мне стыдливые извинения, в которые не поверил бы и ребёнок. И являться отказался.
    Герои фильма «Великолепная семёрка», уверен, приняли бы мою сторону. Но и у них появились какие-то неотложные дела на киностудии. Суеверия бывают свойственны даже ковбоям. Но не отпетым бандитам из шайки Кальверы… Ой, простите, членам учёного совета.
    Защита открылась мрачным молчанием мексиканской пустыни. Лишь скрип стульев нарушал затишье перед надвигающейся бурей. Я решил подбодрить собравшихся и заодно себя. Но не нашёл ничего лучше слов из фильма «Тот самый Мюнхгаузен»:
    «Умное лицо — это ещё не признак ума… Все глупости на земле делаются именно с этим выражением лица. Улыбайтесь, господа, улыбайтесь».
    И одарил зал счастливой улыбкой. Публика не проявила никаких эмоций. Она копила их, чтобы через двадцать минут доклада выплеснуть на мою головушку… Шефа нет — значит, можно. Положительно о работе отозвались лишь оппоненты, которых неожиданно оказалось трое — вместо двух. Мой просчёт. Учёный совет стерпел и их славословия.
    Минуту спустя на меня обрушилась лавина холодных колкостей, презрительных замечаний и мелочных придирок, мало отличавшихся от выстрелов, которыми в фильме встретили Криса и его товарищей.
Один пожилой доцент, небрежностью в одежде превосходивший все мыслимые уставные нормы, посчитал, что и этого мало, и разрядил в меня очередь проклятий:
 
— Враг! Он — Враг! Мой Враг!

     Другие продолжали «палить» из глубины амфитеатра. Мои хладнокровные ответы долго не могли успокоить взбесившихся корифеев. Но всякому терпению приходит конец…
    Холодный, усталый взгляд претендента на научную степень наконец был понят и ими. Зал притих…
   
   Лишь одна добрая душа — тихая, скромная девушка, оказавшаяся посреди этого неравного побоища, — заметила, как при резком развороте к очередному нападавшему откинулась пола моего пиджака.

   — Мне представилось, — смущённо призналась она позже, — что ты сейчас выхватишь кольт и выпустишь в них все патроны… Майкл Брин-н-нер!*

    Уж не знаю, что подумали остальные члены учёного совета, но при голосовании выяснилось: ПОБЕДА! Хотя и с небольшим преимуществом — всего в 0,6 процента необходимых голосов — была за мной.
________________________________
* Юл Бриннер — голливудский актёр, сыгравший главную роль в классическом вестерне «Великолепная семёрка» (1960). Хотя мне тогда больше нравилась роль главаря шайки Кальверы в исполнении Илая Уоллака.

ЗАНАВЕС…

    Диссертация диссертацией, а зачисление в штат Института висело в воздухе. Все молчали, пожимали плечами. Ссылались на директора. А тот пребывал, по своему обыкновению, где-то на другой стороне земного шара. Радиограммы либо не доходили до него, либо возвращались с неутешительным ответом: «Оставить решение вопроса до моего возвращения».
   И наконец, он вернулся. Срок моего пребывания в аспирантуре заканчивался. Набравшись «нахальства», я ринулся на штурм его кабинета. Секретарша преградила мне путь. Но согласилась доложить.

    — Пять минут, пять минут, — пропела она. — И он вас примет.

    Не могу сказать, что поверил обещанию. А потому уселся поближе к выходу из этого чистилища.
Вдруг заверещал телефон внутренне связий телефон. Дама-страж подняла трубку. Её лицо стало пунцовым, и она соврала:

— Директора срочно вызывают в Пре… Президиум…

   Затем из кабинета, не глядя в мою сторону, держа под мышкой портфель и пальто, выскочил академик всея Института географии.