Расстрелянный танкист

Добавлено в закладки: 0

Эту быль рассказал мне один дед, лежавший со мной в одной палате в больнице. Звали деда Анатолий Николаевич, жаль фамилию забыл. Сия былина мне настолько понравилась, что я решил её записать. Привожу здесь текст по памяти почти без изменений.

Было это осенью 1941 года. Крепко тогда фашисты на нас наступали, не хватало у нашей армии сил сдерживать натиск врага. С боями и большими потерями отступали наши бойцы на Восток.

Недалеко от нашего села был бой. Танк Т-34 стоял на опушке леса с разбитой снарядом гусеницей и метким огнём прикрывал отход наших войск.

 

 

Но и фашисты метко стреляли – один из снарядов прошил борт и взорвался внутри танка. Башню заволокло едким дымом, возник пожар.

– Экипажу покинуть танк! – скомандовал молодой лейтенант со своего места. Тишина в ответ. Глянул лейтенант вокруг, а от взрыва снаряда осколками весь экипаж посекло. Все погибли. Один он, чудом каким-то, в живых остался. А огонь всё ближе к снарядам подбирается и от дыма дышать нечем стало. Выбрался лейтенант из танка, только несколько шагов от него в сторону отошёл, как вдруг – рванул в танке боекомплект! Взрывной силой отбросило лейтенанта, об землю ударило, и потерял он сознание.

Когда очнулся – ночь глубокая, небо звёздное, тишь да благодать.

– Сколько ж это времени я так провалялся? – подумал лейтенант – И кто в том бою победил, наши или фашисты? Ну, наверное ж наши, красная армия самая сильная никому её не разбить, да и народ наш самый дружный, духом сильный, ну отступим немножко, свежие полки подойдут, да перейдём в наступление!

Так подбадривая себя думал лейтенант, заодно тело своё ощупывая – нет ли ранения от взрыва танка. Оказалось, что и в этот раз его война пощадила – целёхонек.

А танк сгорел. Не зелёный он, а чёрный от копоти. И экипаж в нём – три головешки обугленные… Не оставлять же их так… Вытащил лейтенант останки бойцов через люк, тубусы с личными данными с шей поснимал, да в карман комбинезона положил, чтобы в части ближайшей фамилии погибших сообщить, в воронку снарядную тела сложил аккуратно, взял лопатку сапёрную, да землёю засыпал. Благо в ящике инструментальном на надгусеничной полке шанцевый инструмент всегда имеется. Тут и лом, и лопата, и топор, и багор. Затем берёзку срубил, над могилою подобие креста установил, а на вершину её шлемофон свой гвоздями прибил, чтобы ветром не сдуло, а на шлемофон прикрутил три петлицы в виде танков, чтобы путник проходящий знал, что тут три танкиста, за Родину павших лежат.

Вот и светает уже. За леском село какое-то есть, – Пойду, – думает, – разведаю, куда наши подались. Встал и пошёл сквозь лесок по направлению села.

На окраине села навстречу ему мужик на конной подводе семенит, увидел лейтенанта, остановился. Подошёл лейтенант к подводе, поздоровался: – Здорово вам дядько, а наши есть в селе?

Мужик на подводе, в кожаных сапогах, хорошем пиджаке и чистой кепке, гладко выбритый, видать староста, оглядел лейтенанта сверху донизу и неспеша так отвечает: – Наши? Наши есть, в центре как раз, тебя дожидаются, садись на подводу – подвезу.

– Благодарю, – запрыгнул лейтенант на край телеги и поехали они улочками кривыми сельскими. Припустил мужик коня, никак спешит куда-то. За поворотом выскочила телега к клубу прямо на середину площади так, что оказались  в самой гуще большой толпы. Только тут лейтенант понял, что толпа эта – солдаты вермахта.

Схватили его десятки рук, с телеги стащили, прикладом в висок стукнули, зашатался лейтенант, кровь потекла, но на ногах удержался. Руки ему за спину заломали, пистолет отобрали, подвели к полковнику фашистскому.

– Господин полковник, это я поймал красноармейского лейтенанта-танкиста, – сказал мужик с подводы, слез с неё и вытянулся во фрунт перед главным фашистом.

– Гут, молодец староста – ответил полковник – ты есть хорошо помогать Великой Германии, представлю тебя к железному кресту!

– Хайль Гитлер! – заорал староста, выпучив глаза и выбросив вперёд-вверх правую руку.

Фашист полковник бегло осмотрел русского лейтенанта: молодое, почти юное лицо, кровь на виске, новенькая лейтенантская форма.

– У-у-у, – протянул полковник, – только после училища, толку нам от него никакого, что ж ты, староста, хотя бы майора не привёл? – И полковник отвернулся к офицерам своего штаба.

Староста так и обомлел: – Герр полковник, так что же мне с ним делать?

– А, что хочешь – отмахнулся полковник – мне некогда с ним возиться, нам дальше, на Восток наступать надо, скоро всех красноармейцев уничтожим, а кто останется, будет на тебя, староста, да на Великую Германию работать в качестве раба!

С этими словами полковник, отдал последние распоряжения офицерам своего штаба, а те в свою очередь младшим командирам. Раздались громкие команды на немецком языке. Вся серо-коричневая масса захватчиков зашевелилась, кто в машины, кто в походные колонны и задвигалась по дороге на Восток, подняв тучу пыли и затянув походную песню «Дойчен зольдатен».

Площадь перед клубом опустела. На ней остались лишь конная подвода, лейтенант-танкист, предатель староста, да десяток германских солдат во главе с фельдфебелем – оккупационный отряд, чтобы за порядком следить. Из-за углов и окон хат, да из-за тынов выглядывали испуганные ребячьи да женские лица.

Староста резко повернулся к лейтенанту и ударил его наотмашь кулаком в лицо. Из носа танкиста потекла кровь.

– Ну, краснопузый, отвечай, будешь смирно работать на Великую Германию?

Промолчал лейтенант, что с предателем говорить, улыбнулся только да смачно плюнул в рожу старосте.

Не ожидал староста. Надулся как индюк, побагровел, глаза сузились, зрачки забегали.

– Расстрелять, расстрелять, рассс-треее-ляя-ть!!! – заорал он на всё село. – Эй, грубо крикнул он фельдфебелю, — что стоите, расстреляйте его!

– Не «эй», а отдайте официальное распоряжение, как староста, – степенно ответил пожилой фельдфебель, – и вообще, держите себя в руках.

Староста осёкся. От злости задрожал мелко, лейтенант-танкист теперь его личным врагом стал, и отомстить он хотел немедленно.

– Господин фельдфебель, властью данной мне Великой Германией и Фюрером, я приказываю расстрелять этого танкиста.

– Пойдёмте в здание, впишите свой приказ в «книгу приказов и распоряжений», чтобы всё по форме было.

– Хорошо, – процедил сквозь зубы староста и зашёл в клуб. Фельдфебель неспеша пошёл за ним, остановился в дверях и, обернувшись к своим солдатам, как бы нехотя бросил: – Ганс и Фридрих, выполнить приказ…

Из отряда отделилось двое таких же пожилых как фельдфебель солдат и один из них, высокий усач, буркнул:

— Пойдём лейтенант, не здесь же, всё ж дети смотрят.

Повели лейтенанта ближайшей дорогой через село к лесу. Лейтенант впереди, конвоиры с винтовками сзади. Идут и о чём-то между собой по-немецки беседуют. Прислушался лейтенант, немецкий он в военном училище учил, кое-что понимал. А конвоиры его говорили о том, что скорее бы эта война кончилась, да можно было бы вернуться домой, в Германию к жёнам и детям. Говорили о том, что воевать они не хотят, что уже обоим давно за сорок, что своё они ещё в мировую войну отвоевали, а теперь их опять из запаса мобилизовали. А ещё говорили, что сволочь местный староста и что жаль лейтенанта, молодой совсем, как они когда-то давно в мировую войну.

Понял лейтенант, и в Германии люди хорошие есть, не хотят воевать, а их фашисты насильно на войну отправили.

Вот и в лес вошли. Лейтенант впереди, конвоиры сзади, идут себе, болтают оживлённо, будто не на расстрел идут, а за грибами. Так они заговорились, заспорили о том, как лучше пиво варить, что и не заметили, как лейтенант их в чащобу завёл.

Улучшил момент лейтенант, когда они совсем заговорились-заспорили о правильной посадке картошки, да так, что остановились совсем и, жестикулируя руками, доказывали друг другу свою правоту, совсем не глядя в сторону танкиста.

Пора! Все силы собрал лейтенант, да в самую гущу непролазных густых кустов нырнул. И побежал, раздирая об густые колючие ветки лицо и руки в кровь. А заросли такие густые, что кажется, не бежишь, а в киселе плывёшь. И ветки предательски за комбинезон цепляются, как будто специально удержать его от побега хотят. Но гуща эта и хорошую службу сослужила. Только в неё лейтенант заскочил, как ветви за ним и закрылись. Слышат конвоиры, что шелестят кусты, всё отдаляясь, а самого беглеца не видят.

Сняли солдаты винтовки с плеч, да наугад по одному выстрелу в кусты сделали.

Тук, тук – ударились пули в стволы деревьев, упал лейтенант на землю ожидая следующих выстрелов. Замер.

Прислушались конвоиры – не трещат кусты.

– Попали-непопали, непонятно, а может, убежал?

Неохота пожилым солдатам в непролазную чащу лезть, да и кто ж туда по доброй воле полезет, не полезет туда и староста с проверкой.

– Пойдём Ганс, скажем, что расстреляли, тело в дремучий кустарник кинули, чем подальше.

– А если показать место скажут?

– А скажем, непомним мы, места незнакомые, лес и лес, все деревья и кусты одинаковые, скажем, что на обратном пути сами чуть не заблудились.

На том они и порешили.

А что же лейтенант? Полежал он маненько, да пополз тихонько, потом приподнялся и уже пошёл но тоже тихонько, чтобы не услышали. Не знал он, что конвоиры его ушли. Добрался до оврага, спустился в него и только тут, присел передохнуть.

– Вот ведь как, – подумал он – в третий раз война мою жизнь не отобрала. А почему? Зачем она мне, жизнь такая? Думал я, что «броня крепка и танки наши быстры», а где он мой танк? Сгорел со всем экипажем недавно совсем. Думал я, что непобедима красная наша армия, а где она – армия наша? Гонят её фашисты, побороть нас хотят, рабов Германии из нас сделать. Думал я, что народ наш дружный и духом сильный, а ведь предал меня наш советский староста – русский человек. Предал! И не только меня, армию нашу предал, весь народ наш предал, Родину нашу предал! Так вот для чего мне война жизнь оставила! Теперь я обязан пробраться к армии нашей. Теперь я обязан защитить народ наш, Родину нашу! Защитить от фашистов-захватчиков и от тех фашистских прихвостней-предателей. Бывших Русских! Больше они мне не братья-славяне, а кровные враги отечества нашего.

С такими мыслями и горячим желанием поскорее стать в строй, пошёл лейтенант на Восток, прямо за наступающими фашистскими войсками.

Долго пробирался лейтенант. Да осень сорок первого года богата на урожай была. Подобрал он котелок, найденный у убитого солдата, собирал в лесу грибы да ягоды, цедонию дикую, из корней цикория крепкий кофе себе варил, пил воду в ручьях. Так до линии фронта и добрался. А как перейти её? Фашисты окопов да блиндажей нарыли, кишит ими как в муравейнике. А за полем сожжённым, воронками изрытым, в нескольких километрах наши окопы.

Вечер настал. Прилёг на мох лейтенант, да и думает: – Посплю, отдохну пока, да сил наберусь, а утро вечера мудренее.

Страшный грохот разбудил его перед восходом Солнца. Это наша артиллерия, в несколько десятков стволов, по фашистским позициям артиллерийский удар наносит. Фашисты все как один, в блиндажи да окопы попрятались. Залегли.

– Вот он мой шанс, – решил лейтенант, – авось не зацепит!

Вскочил он и побежал. Перепрыгнул окоп с лежащими на дне врагами и понёсся через поле к нашим позициям. Вокруг снаряды рвутся, а он бежит, не останавливается.

Добежал.

Прыгнул в наш окоп.

– Здорово, братцы! – кричит.

А наши солдаты от него шарахаются, видели они, как он сквозь взрывы бежал и жив остался, ни один осколок не задел.

– Ну ты брат, в рубашке родился, прямо заговорённый какой, долго жить будешь – сказал удивлённый командир полка, дослушав рассказ лейтенанта до конца.

Так и остался лейтенант в полку этом.

А фашисты крепко давили, пуще прежнего их навала пошла. Не хватает у нашей армии сил. Надо бы остановиться, передохнуть, свежих сил набрать. Да некогда и неоткуда.

Так, до самой реки Волги, до города Сталинграда отступала наша армия. Сталинград превратили в город-крепость, свежие силы подошли, заводы, в три смены работая, построили для наших бойцов множество новых танков, самолётов, винтовок да пулемётов, фабрики много новой формы нашили и, зимой 1943 года из-под Сталинграда перешла наша армия в контрнаступление.

Дрогнул враг, сам теперь отступать начал да в плен сдаваться.

А наш лейтенант-танкист, прямо из ворот Сталинградского тракторного завода, новый танк Т-34 получил. Экипаж составили его новые друзья побратимы, с которыми он вот уже как два года плечо к плечу с фашистами сражается.

И погнали они фашистов на новенькой тридцатьчетвёрке назад, на Запад.

 

 

Отступал фашист той же дорогой, что и наступал. Только скоро он отступал, раза в три быстрее, чем наступал. Ещё бы, боевой дух у воинов наших куда как выше германского был. Потому, как за свою землю мы сражались, а они тут чужие были, никто их сюда не звал.

Так, наступая, с боями, дошли они до того села, возле которого на расстрел вели лейтенанта.

Утром вернулись разведчики и доложили, что в селе фашистов уже нет, что отступили они на несколько километров на запад и продолжают отступать.

Ну что ж, решил командир, тогда отдохнём, и завтра с рассветом дальше пойдём.

А наш лейтенант на месте не сидит, всё в бинокль село это рассматривает. Подошёл к командиру полка: – Разрешите, – говорит – в село съездить «своячка» проведать, фашистов ведь там нету уже, я быстро?

Разрешил командир.

Сел лейтенант на свой танк, да и поехал к селу. Только въехал, как навстречу мальчишки бегут, кричат, руками машут. Остановился танк. Слышит лейтенант разговор ихний: – Толя, смотри, это наш танк!

– Вижу я, это ж Т-34, у нас за лесом такой же сгоревший стоит на котором тот лейтенант приехал, которого расстреляли по приказу старосты.

– А точно! Ура, наши! – закричали разом мальчишки и гурьбой бросились к танку.

Вылез лейтенант из танка, улыбается.

– Здорово мальцы!

Остановились мальчишки, назад отпрянули, глазам не верят – это ж тот лейтенант, которого расстреляли, неужто привидение!?

– Дядь, а дядь, тебя ж расстреляли два года назад – сказал  тот, которого Толей звали – мы же сами видели, как тебя на расстрел повели и выстрелы слышали, да и солдаты потом фельдфебелю докладывали…

– Расстреляли, говоришь? А у меня как у кошки – девять жизней. Тут, у вашего села три прошло, когда пересекал линию фронта – четвёртая прошла, потом в Сталинграде – пятая. Ещё четыре осталось. Думаю, до конца войны хватит. Так что никаким старостам-предателям нашего брата не расстрелять, не победить. Нелепо погибать – не наше это дело, а если лепо, то есть за дело правое – тогда можно. А где он, кстати, староста ваш, жив ли?

– Живее всех живых. Много он людей загубил, да партизанских троп гестаповцам сдал. Фашисты ушли, его бросили, не захотели с собой в Германию забирать. Вот и сидит у себя в хате, выйти боится.

– Ещё бы. Им предатели тоже не нужны. А хату его покажете?

– Отчего ж не показать, покажем, она с той стороны села будет.

– Ну тогда мальцы, айда, запрыгивай на танк, дорогу показывать будете.

Счастливые мальчишки вмиг забрались на броню. Как же, на настоящем Т-34 прокатиться. Поехал танк по селу направляемый детворой. Вот и дом старосты. Богатый дом. Лучше всех в селе. Видать крепко готовился староста фашистским баем стать, да рабов нагайкой стегать.

Вылез лейтенант из танка и староста из дома своего вышел. Встретились их глаза. Узнал староста лейтенанта, расширились его глаза от ужаса, ноги подкосились, за перила схватился, убежать хочет, а с перепугу с места двинуться не может.

– Здорово, староста, узнал меня? Вижу, что узнал. Ну что, садись теперь ты на мою «подводу» бронированную, теперь моя очередь тебя подвезти. Долг платежом красен. Бегите мальчонки домой, да скажите мамкам, пусть встречают, завтра наш полк мимо вашего села дальше, на Запад, в Германию пойдёт, от таких вот старост народы избавлять. А ты, староста, не стесняйся, садись поудобнее, да держись покрепче, а то нос расшибёшь.

Еле-еле вскарабкался насмерть перепуганный староста на танк, вцепился в фару и сопит, морда красная, глаза навыкате, зуб на зуб не попадает.

Повёл лейтенант танк за лес. На опушке остановился.

– Слезай староста, приехали.

А тот так в фару вцепился, что пальцы разжать не может. Стащил его лейтенант на землю.

– Ну, что староста – говорит лейтенант – расстреливать я тебя, как ты меня – не буду. Дам шанс тебе, которого у меня не было. Я тогда от пуль убегал, а они ой как быстро летят. А ты, сейчас от моего танка убегать будешь, он намного медленнее пули. Сумеешь – будешь жить, а не сумеешь, то извини, сам заслужил. А теперь, беги сволочь фашистская!

Припустил староста по поляне от танка – жить то хочется.

Взревел дизель-мотор и, набирая обороты, понеслась легендарная тридцатьчетвёрка нагоняя врага. Тот влево петляет – танк за ним, тот вправо заворачивает – танк не отстаёт. Лес впереди. Зажмурил староста глазёнки, прижал подбородок к груди и ну к лесу. Да природа и та против него. Откуда-то корень из земли вылез да под сапог его подставился. Загремел староста в грязь, лежит.

Не успел лейтенант на тормоз нажать, слишком близко было. Всей своей тридцатитонной массой, на полном ходу промчался танк по старосте, вдавив его в землю.

 

 

Вылез лейтенант, подошёл к тому месту, а земля в колее, продавленная танковой гусеницей, обсыпалась и стала предателю-старосте могилой.

Вернулся лейтенант в свой полк, а наутро всеми силами помчали наши войска дальше, на Запад. Множество фашистов и предателей уничтожили они из пушек и пулемётов, а ещё больше гусеницами подавили. Освободили от врагов землю русскую и от фашистского гнёта – народ Германии.

Говорят, наш лейтенант до Берлина дошёл. Да и не лейтенантом, а капитаном. Точно знаю, сам видел. Он после войны, как из Германии возвращался, к нам в село заезжал, только уже на ГАЗике, вместе со своими боевыми товарищами. Много интересного рассказывал. А потом сел в свой ГАЗик: – Прощайте – говорит – поехал я на новое место службы, границу нашу укреплять, чтоб ни у какого врага не возникало более желания войной к нам идти.

            М.С. Шевенко.